1

Окрашивая долину жёлто-кровавыми тонами будущих побед, грозный, но всегда по своему торжественный Савитр тяжёлой стелющейся бахромой медленно выползал из-за гор. Странный и чужой мир затаился в тревожном ожидании. Природа замерла, воскресая в расцветающем многоголосье далёкого эха.

…«Холодно» - первая мысль. Взгляд в окно. Сегодня полнолуние и только бы повезло... Но увы – туман, настолько плотный что в доме напротив только угадываются очертания зданий по гирлянде лампочек и мерцающей рекламе. В полнолуние при ясной погоде Тадж-Махал светится розовым светом. Так говорят. Не судьба.
Ещё ночь, 3 часа. Поеживаясь, выбираемся на улицу. Лица у всех сонные, помятые. Разговоры скупые. Холодно – 6 градусов тепла. А мы только позавчера жарились на солнце в 30-35 градусную жару. А за день до этого были джунгли, пиявки, водопад, безлюдные пляжи Вандора, Андаманское море, прибой в 3-4 метра, аборигены на пальмах, 6 часов переправы на пароме, океан, волны, заливающие вторую палубу…

1.

Живёт в Индии 28 всеиндийский буддистский патриарх. Живёт неплохо. Живёт хорошо. Проблем не имеет - в ус не дует. Пьёт свой любимый чай с бубликами, занимается медитацией, читает лекции по буддизму прекрасным богомолкам. Всё прекрасно в его жизни. И тут не с того не с сего бах, - труба.

Приезжает из далёких далей его старый ученик. Грязный, вонючий, противный и рассказывает, что, мол, в далёком Китае буддизм трактуют ну совсем уж неверно. Что тамошний люд, не правильно почитает буддистское учение и саму практику, ну так натурально путает с наслаждением.

Забеспокоился наш патриарх. Занервничал. Не должно так быть. И всё тут! Надо что-то делать. А что? Что сделаешь этим далёким китайцам. Как наставишь их на путь истинный?

Где-то в далёкой глубине, в глубокой высоте, где-то во вневременье, где-то между Альфой и Омегой жил Мастер.

Во всеобщем лихолетье всесмешенья, Мастер жил самой полной и творческой жизнью, которую себе только мог представить любопытный и пытливый читатель, устроившийся поудобнее, после трудного рабочего дня, около жаркого камина, с любимой книжкой в руках.

Жил он достаточно долго. Жил он вечно. Вокруг него не было никого, кто помнил бы его рождение, кто знал бы, откуда Мастер прибыл и где его родина. Жил он настолько долго, что подчас сам представлялся как жизнь. Времени и пространства в его жизни не существовало, ибо он сам был временем и пространством. Он был тем совершенством, которое было мерилом всего и вся в окружающей его действительности.

1.

Ударом ноги по ручке, я открываю дверь вагона. Влетаю в тамбур. Не останавливаюсь, бегу дальше. Времени нет. Время уходит. Время догоняет меня с каждой вынужденной заминкой, с каждой случайной остановкой. Узкий коридор. Длинная полоска купе. Никого нет. Я один в поезде.

Один?

Я бегу по поезду, прыгая из вагона в вагон, стараясь оторваться от преследования. Меня гонит ужас. Меня гонит нечто, заставляющее забыть всё на свете, забыть время, жизнь, самого себя. Я бегу. Преследователь или преследователи (кто знает) уже близко. Стальными прутьями сердце сжимается ощущением опасности, ощущением неотвратимости и бесконечности преследования.

1.

Арабский мир богат живым разнообразием. Суета маленьких улочек, гортанные крики восточных базаров и торговля, торговля, торговля. Арабский мир это неповторимый колорит красок, ощущений и человеческих отношений. Что мне врать самому себе, я не люблю этот мир. Мне никогда не нравились ни арабы, ни берберы. Мне всегда не нравятся народы-торгаши. Какая забавная ирония судьбы. Когда-то этот народ был народом-воином, с достоинством и самоуважением. Народом великой культуры, великой философии. Аль-Фаради, Ибн-Рушд, Ибн-Сина. Какие имена. Какая история...

1.

Ветер, зной, песок, духота. Бесконечные горы, переходят в нескончаемые равнины. Песок сливается с небом, горы соединяются с горами. Растворяясь в сопках воздух, разделяется на множество частиц, умножая тем самым ощущение нереальности настоящего.

Глаза слипаются. Не могу долго смотреть на песок, взгляд сразу наполняется тяжестью и сознание медленно, но неуклонно пытается погрузиться в сон. Но спать нельзя, я оглядываюсь назад и с завистью разглядываю спящих ребят, устроившихся с особым изыском, какой только и возможен в этом жутком месте.